Парню все больше и больше нравилась девушка. Он посмотрел на старичка. Тот сидел спиной к оркестру… Вобрал голову в плечи и смотрел угасшими глазами в стол...
- Всяк грех глаголет, но убийство вопиет. Измена Родине себя неокупает. У меня на совести ни того, ни другого...
Я секретаршаодного из самых крупных психоаналитиков в стране". - Чем могу быть полезна? - спросила она подчеркнуто безразличнымтоном...
Бонд выкинул руку
влево, подняв большой палец, показывая, что "Мазерати" может обгонять их.
Звук восьмицилиндрового двигателя превратился в оглушительный рев.
Ветровое стекло "Ланции" рассыпалось, как от удара кулаком какого-то
монстра. Бонд увидел напряженно ощерившийся рот под сифилитичным носом,
увидел, как полыхнул глушитель какого-то автоматического оружия, и красная
машина пролетела мимо, а "Ланция" с бешеной скоростью понеслась с дороги
через полоску снега, пробивая себе путь через молодую рощицу. Затем Бонд
ударился головой о ветровое стекло и потерял сознание.
Когда он пришел в себя, то увидел какого-то человека в форме
автодорожной полиции цвета хаки. Молодое лицо его исказил ужас, он изо
всех сил тряс Бонда.
- Что произошло? Что произошло? - повторял он по-немецки.
Бонд повернулся в сторону Трейси. Она лежала, наклонившись вперед,
лицом на изуродованном руле. Ее розовый платок сполз, и прядь золотистых
волос свисала, скрывая лицо. Бонд взял ее за плечи, на которых стали
расцветать темные пятна.
Он прижал ее к себе. Он посмотрел на молодого человека и ободряюще
улыбнулся.
- Все в порядке, - сказал он четко, как бы объясняя что-то ребенку. -
Все абсолютно в порядке. Она отдыхает. Мы скоро снова поедем. Спешить
некуда. Понимаете. - Бонд склонил голову к Трейси и прошептал ей на ухо: -
У нас ведь впереди много времени, целая вечность.
Молодой полицейский испуганно взглянул в последний раз на неподвижную
пару и поспешил к своему мотоциклу, по рации - срочно, очень срочно - он
начал торопливо вызывать "скорую помощь".
... Из кабаков доносятся пьяные
голоса и крики ссорящихся игроков. Матросы ухмыляются,
когда встречают друг друга, их глаза горят от предвкушения,
ибо здесь есть все вино и женщины, зрелища и азарт, самые
низкие и самые возвышенные приключения. Но все это робко и
все же предательски-явно притаилось за лицемерно опущенными
ставнями, все скрыто от взоров, и эта кажущаяся замкнутость
волнует двойным соблазном тайны и доступности. Улицы эти -
одни и те же и в Гамбурге, и в Коломбо, и в Гаванне, они
похожи друг на друга, как схожи между собой роскошные
проспекты больших городов, потому что верхи и низы жизни
повсюду имеют то же внешнее обличие. Последние причудливые
остатки хаотически-чувственного мира, где инстинкты еще
действуют грубо и необузданно, темные дебри страстей,
кишащие похотливым зверьем, - таковы эти отверженные улицы,
волнующие тем, что в них мерещится, и прельщающие тем, что в
них скрыто. О них можно грезить.
Такою была и эта улица, у которой я вдруг очутился в
плену. Наудачу пошел я следом за двумя кирасирами, чьи
сабли бряцали по неровной мостовой. Из одного кабачка их
окликнули какие-то женщины; они рассмеялись и ответили
грубыми шутками, один из них постучал в окно, потом где-то
раздалась брань, они пошли дальше; смех звучал все глуше и,
наконец, замер совсем. Опять улица стала безмолвной,
несколько окон тускло поблескивали в неярком свете луны. Я
стоял и глубоко вдыхал эту тишину, казавшуюся мне
поразительной, ибо за ней мне чудилось что-то тайное,
нечистое и опасное. Явственно ощущал я, что эта тишина -
обман и что в мглистом чаду этой улицы тлеет нечто от гнили
нашего мира. Но я стоял, не двигаясь, и прислушивался к
пустоте. Я уже не чувствовал ни города, ни улицы, ни
названия ее, ни своего имени; я сознавал только, что я здесь
чужой, что я растворился в неведомом, что нет у меня ни
цели, ни дела, ни связи с этой темной жизнью, и все же я
ощущаю ее с такой же полнотой, как кровь в своих жилах...
