Два темных силуэта двинулись к нему, с трудом преодолевая свирепые порывы ветра.
Узнав пришедших, Марк с облегчением вздохнул.
— Вы опоздали.
— Прости, Марк, это все чертова погода...
На
нашей стороне орали во всю глотку - собралась вся школа, кроме меня, - а
на их стороне что-то вякали: у приезжей команды народу всегда маловато...
Если говорить об их
положении в обществе, оба находились на высшей его ступени. Но все в них от
славы и до наружности было несравнимо и несхоже...
Колдовство кончилось!
Послышался завистливый шепот, когда крупье через весь стол подвинул к
Бонду своей плоской лопаточкой перламутровые фишки, возвышавшиеся стопкой
высотой почти в фут, - четыре миллиона шестьсот тысяч франков, добрых три
тысячи фунтов стерлингов. Бонд бросил одну фишку в сто новых франков
крупье и услышал в ответ традиционное "Мерси, мсье! Это для обслуживающего
персонала". И игра пошла своим чередом.
Джеймс Бонд закурил сигарету и почти перестал следить за тем, как
футляр с картами передвигается от него по столу. Он выиграл кучу денег,
черт побери! Целую кучу денег! Теперь следует проявить осторожность. Надо
поприжать денежки. Впрочем, чрезмерная осторожность может повредить,
совсем зажиматься не стоит. Вечер выдался на славу. Стрелки часов едва
перевалили за полночь, и ему еще не хотелось уходить. Будь что будет! Он
опять станет банковать, когда подойдет его очередь, но не сделает ни одной
ставки против кого-либо другого. Карта пошла опасная. Его последняя партия
показала это. Теперь банк держат партнеры и, рискнув пойти ва-банк, можно
легко прогореть.
Бонд был прав. Как только футляр с картами дошел до пятого номера,
попал к одному из лилльских магнатов, сидевшему через одного от Бонда,
игроку шумному, с плохими манерами, не вынимавшему изо рта сигару,
вставленную в янтарный, отделанный золотом мундштук, который просто терзал
карты сильно наманикюренными толстыми пальцами и швырял их на стол, как
немец, играющий в таро, он легко выиграл у третьего партнера и пошел
дальше, не останавливаясь. Бонд, следуя своему плану, не стал обращать на
это внимания - и вот уже к шестому кругу в банке стояло двадцать тысяч
новых франков - двадцать миллионов старых, все сидящие за столом вновь
стали осторожничать. Никто не спешил расставаться с деньгами.
Крупье и распорядитель игры громко объявили:
- В банке двадцать тысяч. Делайте ставки, господа. Банк ждет! В банке
двадцать тысяч!
Тут-то она и появилась! Возникла ниоткуда и встала рядом с крупье. Бонд
успел заметить лишь руки, тронутые загаром, прекрасное, с золотистым
оттенком лицо, сверкающие голубые глаза и шокирующие розовые губы. Она
была одета в простое белое платье, густые пшеничные волосы струились по
плечам. Как гром среди ясного неба прозвучало:
- Ва-банк!
Все уставились на нее, замерев на какое-то мгновение. Затем раздался
голос крупье: "Ставки сделаны", - и это животное из Лилля (теперь Бонд
относился к нему только так) стало выдирать карты из футляра: крупье на
лопаточке передал их в сторону девушки.
Она нагнулась к столу, было видно, как чуть-чуть разошлась на груди
V-образная складка.
- Карту.
У Бонда упало сердце.
.....
Это часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг
усмехнется над собой и над речью своей. И в этой мягкой, грустной усмешке
чувствовался тонкий скептицизм человека, знающего цену слов, цену мечтаний.
И еще в этой усмешке сквозила милая скромность, чуткая деликатность...
Мы тихонько и молча пошли в дом. Тогда был ясный, жаркий день; играя
яркими лучами солнца, шумели волны; под горой ласково повизгивала чем-то
довольная собака. Чехов взял меня под руку и, покашливая, медленно
проговорил:
- Это стыдно и грустно, а верно: есть множество людей, которые
завидуют собакам...
И тотчас же, засмеявшись, добавил:
- Я сегодня говорю все дряхлые слова... значит - старею!
Мне очень часто приходилось слышать от него:
- Тут, знаете, один учитель приехал... больной, женат - у вас нет
возможности помочь ему? Пока я его уже устроил...
Или:
- Слушайте, Горький, - тут один учитель хочет познакомиться с вами. Он
не выходит, болен. Вы бы сходили к нему - хорошо?
Или:
- Вот учительницы просят прислать книг...
Иногда я заставал у него этого "учителя": обыкновенно учитель, красный
от сознания своей неловкости, сидел на краешке стула и в поте лица подбирал
слова, стараясь говорить глаже и "образованнее", или, с развязностью
болезненно застенчивого человека, весь сосредоточивался на желании не
показаться глупым в глазах писателя и осыпал Антона Павловича градом
вопросов, которые едва ли приходили ему в голову до этого момента...
