Как быстро пролетели беззаботные дни, когда
он мог играть в песочек! Как далеко он ушел от того веснушчатого
мальчишки, обожавшего шоколадные хлопья кондитерской компании "Кадбери" и
пенящийся лимонад! Бонд нервно закурил сигарету, расправил согбенные плечи
и решительно задвинул непрошеные сентиментальные воспоминания в самый
дальний уголок памяти. Он давно стал взрослым, он - человек, обремененный
годами неприятного и опасного опыта, он - тайный агент. Он сидит здесь, в
этом бетонном укрытии, не для того, чтобы предаваться сентиментальным
воспоминаниям о каких-то там малышах-замарашках, копошащихся на пляже, где
тут и там валяются крышки от бутылок и палочки от леденцов, а кромка
прибоя, лоснящегося от кремов для загара, обезображена еще и стоками реки
Руайаль. Он здесь потому, что так нужно, он работает, ведет наблюдение. Он
следит за одной особой.
Солнце опускалось все ниже. Уже можно было ощутить прохладное дыхание
сентября, которое днем не чувствовалось из-за жары. Группы купающихся
спешно покидали пляж, когортами снимались они со своих бивуаков и заливали
ступени лестницы, ведущей наверх, к прогулочной аллее, по которой они
попадали в город, где кафе уже зажигали свои огни. У плавательного
бассейна в громкоговорителе надоедливо звучала одна и та же фраза,
произносимая на французском: "Внимание! Внимание! Через десять минут
бассейн закрывается. После 18:00 бассейн не работает". На фоне заходящего
солнца две спасательные лодки типа "Бомбар", идущие под флагами, на
которых изображен синий крест на желтом поле, быстро уходили в северном
направлении - к своей дальней стоянке в верховьях реки, в Старом порту.
Последняя из разноцветных, похожих на жирафа "песчаных яхт", подгоняемая
ветром, катилась к отдаленной кромке прибоя - к месту стоянки среди
песчаных дюн, и три служителя со стоянки машин спешили на своих
велосипедах среди редеющих рядов автомобилей в сторону полицейского
участка в центре города. За считанные минуты огромное песчаное
пространство - вода, все еще отступавшая, была уже на расстоянии мили -
превратится в царство чаек, которые слетятся сюда стаями, привлеченные
остатками пищи, что бросили, уходя, любители пикников. Затем оранжевый шар
солнца опустится в море, и пляж на некоторое время станет совсем пустым -
лишь под покровом темноты скользнут к морю влюбленные парочки, чтобы
безбоязненно предаться любви в укромных уголках между кабинками для
переодевания и волнорезом.
На протоптанной в песке тропке, ниже того места, где сидел Джеймс Бонд,
две загорелые девушки в чересчур откровенных бикини сложили принадлежности
для игры "Джокари", которой они так азартно, вызывающе занимались до
этого, и устремились наперегонки к ступенькам, ведшим к укрытию, где
находился Бонд.
... Так
стояли они - мальчик, ребенок еще, который проживет свою жизнь в тех же
местах, что дед его, и неприхотливей деда, и тоже оставит по себе
наследников, - и старик, чьи деды владели этой землей задолго до прихода
белых, а теперь исчезли с ее лика со всем своим родом и племенем, и только в
этом человеке иной расы и бывшем невольнике течет еще их кровь и дотеКаст до
конца своего чуждого и безвозвратного пути, - пути тщетного, ибо детей у
Сэма Фазерса нет.
Отец его был Иккемотуббе, переименовавший себя в Дума {4}. Сэм
рассказывал мальчику, как Иккемотуббе, сын сестры старого Иссетибехи, вождя
племени чикасо {5}, юношей покинул дом, уехал в Новый Орлеан и через семь
лет вернулся с дружком-французом (таким же, должно быть, непокорным
отпрыском боковой ветви рода), который титуловал себя шевалье Сёр-Блонд де
Витри, а своего индейского побратима - уже заранее - Ви Нотте, то есть
вождем. Рассказывал, как Дуум вернулся домой в золотогалунном кафтане и
треуголке и привез на четверть белую рабыню, беременную Сэмом, корзину щенят
месячного возраста и золотую табакерку со светлым порошком вроде сахарной
пудры. Как на пристани, на Большой Реке, Дуума встретили трое-четверо
товарищей его удалой юности и как, поблескивая в дымном свете факела золотым
шитьем треуголки и кафтана, Дуум присел на корточки в береговой грязи,
извлек из корзины щеночка, дал подержать, сыпнул щенку на язычок щепоть
пудры, и щенок издох - державший не успел и отбросить его от себя. Как Дуум
прибыл в родное селение, где вождем был уже сын покойного Иссетибехи, тучный
Мокетуббе, и как наутро внезапно умер восьмилетний сын вождя, а днем, в
присутствии Мокетуббе и при всем Народе (Сэм называл свое племя Народом)
Дуум сыпнул пудры еще одному щенку, и Мокетуббе сложил с себя власть, и Дуум
и впрямь стал - по слову француза - вождем...
