Птица явно не английская, подумал Дэвид. Но сам то он англичанин, и не к лицу ему бояться какой то собаки. Надо действовать. Не может же он… Дэвид вернулся к машине, ..
тории, обучение Локхарта
продвигалось обрывочно, но все же постоянно оказывалось достаточным для
того, чтобы отразить любую попытку местных школьных властей предоставить ему
более ..
Стоял такой теплый сентябрь, что, казалось, лету не будет конца.
Руайаль-Лез-О, прогулочная аллея длиною в пять миль, обрамленная
подстриженными газонами и украшенная трехцветными клумбами шалфея, бурачка
и лобелии, которые располагались на определенном расстоянии друг от друга,
была вся расцвечена яркими флажками, и веселые разноцветные тенты
стройными рядами спускались вниз к линии прибоя, словно
рекламно-коммерческие батальоны, построенные для парада на самом большом
из северных пляжей Франции. Звуки музыки - один из тех мелодичных вальсов,
исполняемых на аккордеоне, - неслись из громкоговорителей, установленных
вокруг закрытого бассейна олимпийских стандартов, и время от времени,
перекрывая музыкальные трели, мужской голос объявлял по местному радио о
том, что свою маму разыскивает Филипп Бертран, семи лет, что Иоланда
Лефевр ожидает своих друзей под часами у входа или что некой мадам Дюфор
звонят по телефону. От пляжа, вернее, от трех площадок для игр под
названиями "Радости жизни", "Гелио" и "Лазурная", доносились детские
голоса, которые то усиливались, то затихали в зависимости от накала
страстей, а еще дальше, на затвердевшем песке, оставленном отступившим
теперь от берега морем, инструктор по физическому воспитанию подавал
команды свистком группе подростков, заканчивавших курс своих ежедневных
занятий.
Все это составляло один из тех прекрасных и простеньких морских
пейзажей, которыми так славится побережье Бретани и Пикардии, - это они
служили объектами вдохновения Будена, Тиссо, Моне, художников,
запечатлевших их, - с тех пор как лет сто назад или поболее того появилось
само понятие "пляж" и вошли в моду морские купания.
Джеймсу Бонду, сидевшему в одном из пляжных бетонных закутков,
подставив лицо лучам заходящего солнца, во всем этом мерещилось нечто
печальное и неуловимо прошедшее. На память приходили яркие картинки
детства - ощущение бархатного прикосновения теплого мелкого песка, колющий
наждак мокрых песчинок, попавших между пальцами ног, когда пришло время
натянуть носки и обуться, кучка редкостных морских ракушек и всякая
всячина, выброшенная морем на берег, подобранная им и разложенная на
подоконнике в спальне ("Нет-нет, милый мой, нам придется все это оставить,
ты перепачкаешь весь чемодан!"), крошечные крабики, разбегающиеся в разные
стороны от прикосновения беспокойных детских ручонок, нащупывающих морские
водоросли в каменистых заводях, и опять море, море, в котором можно
плескаться без конца, покачиваясь на танцующих волнах, которые в те
времена, казалось, всегда были освещены солнцем, и, наконец, неизбежная,
вызывающая раздражение фраза: "Пора выходить из воды". Все это было, было
с ним в детстве и теперь проносилось в мыслях, заставляя взглянуть на
окружающие предметы по-иному.
... Герой
его рассказов Синебрюхов говорил:
"Каким ни на есть рукомеслом займусь -- все у меня в руках кипит и
вертится".
Стрелочник спрашивает Аполлона Переленчука, героя повести "Аполлон и
Тамара", собиравшегося покончить самоубийством:
" -- Знаешь ли какое ремесло?
-- Нет.
-- Это худо, -- сказал стрелочник, покачав головой- -- Как же это, брат
без рукомесла жить? Это, я тебе скажу, немыслимо худо! Человеку нужно
непременно понимать рукомесло..."
Стрелочник устраивает Аполлона Перепенчука на работу могильщика, и в
этом ясно звучит ирония автора по отношению к людям, занятым только
переживаниями и пустопорожними рассуждениями.
Комический сказ, созданный писателем обличал мещанина. Он прорывался
сквозь шквал жизненного уродства. Он вносил в ряды "уважаемых граждан" и
"нервных людей" смятение и беспорядок.
Получив иа фронте хроническое заболевание сердца М. М. Зощенко глубоко
заинтересовался вопросамм психоанализа. У букинистов Ленинграда, Москвы,
Киева, Харькова, Одессы, Воронежа он доставал книги Зигмунда Фрейда, изучал
йогов, читал Кафку, Пруста, Ницше. Собрал обширную литературу о Достоевском,
пытаясь проникнуть в его внутренний мир. Увлекся психиатрией, генетикой,
парапсихологией, философией, физиологией. У него завязались добрые,
дружеские отношения с академиком И. П. Павловым профессором Л. С. Штерн,
селекционером И. В. Мичуриным.
Двадцать лет он вынашивал замысел своей Главной Книги -- самой умной и
самой человечной, талантливой и мудрой.
В годы Второй мировой войны он находился в эвакуации в Алма-Ата.
Москвичи и ленинградцы, киевляне и одесситы, именитые деятели литературы и
искусства чаще всего встречались на толкучке, где можно было все продать и
все купить.
По вечерам, снедаемый тоской, М...
